Высшая правда любви

Пути христианской жизни разные, но цель одна, и потому ни один из путей не предполагает скидок и поблажек... «Отрок» публикует размышления протоиерея Георгия Флоровского о том, что такое жизнь христианина в Церкви, в которых выражено всё то главное о христианстве, что кажется нам очевидным, но о чём мы, увы, нередко забываем.

Нельзя быть христианином в одиночестве, нельзя спасаться врозь. Unus christianus, nullus christianus — не может быть одиноких христиан. Ибо быть христианином — значит быть в соборности, то есть, быть в Церкви. Ибо христианство есть Церковь, и спасение есть именно самая Церковь. «Мы знаем, когда падает кто из нас, он падает один; но никто один не спасается. Спасающийся же спасается в Церкви, как член её, и в единстве со всеми другими её членами» (слова Хомякова). Христос пришёл в мир не к разделённым и разъединённым людям, не к рассеянным овцам стада. Он пришёл спасти всех, всё человечество. Он пришёл создать Церковь Свою на земле. Только в Церкви можно быть со Христом, ибо Христос только в Церкви, которая и есть «тело Его». Церковь есть Христос, как Он пребывает в мире после Вознесения. Церковь есть первая и первичная действительность христианского бытия и жизни.

Христианство не есть только некое учение, которое можно было бы «узнать» и «принять» как-то извне, и не только система «заповедей», которые нужно исполнить. Слишком мало «иметь христианские взгляды», или убеждения, или «христианское мировоззрение», — мало «вести» себя по-христиански. Христианином нужно именно быть. Христианство есть Жизнь, новая и вечная Жизнь. И в эту Жизнь нужно родиться. Христианское бытие начинается именно этим вторым рождением, «водою и Духом», в крещальной купели. Крещение есть рождение от Духа Свята и о Христе Спасителе, — рождение во Христе. И рождение в Церковь, и в Церкви, — единым Духом мы все крестились во единое тело (1 Кор. 12, 13).

Весь смысл христианского подвига — в стяжании Духа. И только это и есть главное и подлинное в христианской жизни, та «благая часть, которая не отнимается», «единственно нужная», ради чего и всё прочее прилагается. Вне «стяжания Духа» вообще нет христианской жизни. Дух есть Дух Жизни, источник и податель Жизни, — Дух Животворящий. И живёт Он в Церкви, дышит в таинствах Церкви. И в таинствах приемлется. В «помазании» Духом Животворящим мы соединяемся и облекаемся во Христа.

Средоточение и полнота Церкви — в Евхаристии. «Это последнее таинство. Нельзя простираться далее, нельзя приложить большего» (Николай Кавасила). И в литургическом опыте мы ясно видим всю немощь и недостаточность и наших «убеждений», и самого «вдохновения», и самих «добрых дел», — всё это есть человеческое и остаётся только человеческим, «слишком человеческим». Но в таинствах отверзается небо — открывается Божественная полнота. Всякое таинство есть некая «теофания», есть Богоявление, нисхождение и снисхождение Божие, и встреча с Богом.

«Священнослужение совершается на земле, но по чиноположению небесному. Седящий горе́ с Отцем в этот час объемлется руками всех и даёт Себя осязать и воспринимать всем желающим. Это и делают все очами веры» (Златоуст). С духовной бдительностью и вниманием нужно каждый раз перечитывать «правило» или «последование ко святому причащению», чтобы войти и всё снова входить в этот страшный и тайнодейственный реализм Евхаристии. Ведь это есть Тайная Вечеря, и мы на ней среди апостолов, и причащаемся из рук Самого Господа. И предел Евхаристии в том, чтобы и о каждом сбылось и можно было повторить апостольское признание: и уже не я живу, но живёт во мне Христос (Гал. 2, 20).

Для многих апостольское свидетельство о Церкви как «теле Христовом» стало только поэтической метафорой, которой пугливое сознание и смущённая совесть и не хотят возвратить всю полноту непосредственного смысла. И в этом неведении мы мало понимаем, что совершается в нас и с нами в таинственном кругу Церкви. Церковь есть тело Христово, а не только так именуется. Церковь есть тело Христово, и питается, и оживотворяется Его пречистою Кровью, которая во спасение мира таинственно обращается в благодатных сосудах и тканях церковного тела. И в Церкви, именно в причастии единой чаши и в единстве Тела и Крови, мы все воссоединяемся между собою, находим друг друга, вновь самосознаем себя братьями и ближними, — как «сотелесные» и «единокровные» Самому Христу.

Жить в Церкви и значит врасти в эту таинственную, но подлинную действительность Тела Христова, — жить как член этого Тела. Жить в Церкви значит нечто несоизмеримо большее, чем только помнить и хранить «постановления» и «заветы» Церкви. Ветхий Завет кончился. Закон преобразился пришествием Благодати. Нет разных пределов в христианском подвиге. Все призваны к одному, и дана единая и недробимая заповедь: Будьте совершенны, как совершен Отец ваш небесный (Мф. 5, 48). Это было сказано ко всем, на горе блаженств, в начале проповеди. Это есть первое и начальное, — начинать необходимо именно с этого сознания, что нет другого и меньшего задания для человека, как «уподобиться Богу». В этом исполнение того сыновства, которое для нас начинается в крещении, в «купели усыновления». И в меру этого «уподобления» возрастает и наше дерзновение призывать Бога и именовать Его как Отца нашего.

Нет двух путей и нет двух целей — для совершенных и для несовершенных. Нельзя разделить и разграничить «заповеди» и «советы». Есть различие и разнообразие типов христианской жизни, но во всех типах остаётся единая цель. И это — высшая цель. Самое опасное — в лжесмирении обрекать себя на некое полухристианство, и двусмысленно освобождать себя от многих обязанностей и заповедей.

Единственное и самое важное — жить во Христе и быть с Ним. Да, это — путь и предел святости. Но к святости призваны все, и только в святости спасение. Святость не есть какой-то особый венец, предназначенный «для немногих». Это есть общее христианское призвание. Да — для преуспевших. Но все призваны и должны преуспевать и преуспеть, чтобы войти в радость Господа своего. Во всяком случае, необходимо переступить за порог брачного чертога, и для того нужно облечься в брачную одежду и иметь светильник полон елея и горящий, — «да не смерти предана будеши и Царствия вне затворишися». И если кто в своей жизни никогда и не входил в брачный чертог, в том и не было христианской жизни.

 

Христианство есть отречение от мира, но не отрицание мира. Отречение от того, что в мире, от зла и соблазна, но ради спасения и сохранения того, что в мире от творчества Божия. Потому и нет неизбежности в уходе из мира, чтобы быть христианином. И в миру выполним весь максимализм христианских заповедей, вся полнота христианского дела. Первохристианский подвиг был подвиг в миру — подвиг апостольский, подвиг благовестия и подвиг мученический. И первая система аскетических предписаний была сформулирована для жизни в миру, среди мира, не в одиночестве пустыни, — имею в виду Климента Александрийского (конец II века) и его образ совершенного христианина.

Церковь ублажает кровь мучеников и венчается в ней, как в царственной багрянице. Но мученики умели не только умирать во Христе, но и жить во Христе. Они не бежали из мира, хотя и жили в миру как не от мира сущие. Они жили в трудной и запутанной жизненной среде и обстановке, во всей двусмысленности языческой жизни и службы, и не торопились внешне выйти из неё. Мученичество есть для нас пример подвига среди мира. И этот подвиг в суете мира всегда остаётся возможен. Невозможность внешнего выхода из суеты не может быть обращаема в повод снизить для себя задачу и ослабить подвиг. Скорее, напротив, в тишине пустыни меньше соблазнов. Однако всё это очень неточные критерии. Ибо главный источник соблазнов внутри. И в пустыню можно унести с собой целый мир суетных воспоминаний. И в житейской суете можно к ней духовно оглохнуть. Ибо главное — в избрании сердца. Если кто действительно возлюбит Бога своего всем сердцем своим и осознает, что некуда ему больше идти, ибо у Господа глаголы вечной жизни, — ему и в миру уже не опасны приражения суеты... Важно, чтобы мы, не могущие выйти из мирского делания, поняли, что и для нас не смягчается абсолютизм и максимализм христианского подвига, что возможна и ещё более необходима «духовная жизнь» и «умное делание» в миру. Церковь не только оазис в миру, но и подлинное утверждение мира. Нет общей и единой программы христианской жизни или деятельности для всех. У каждого в жизни своя неповторимая и неделимая «программа». И каждый её должен узнать и разгадать, обрести её в молчании и безмолвии молитвенного подвига. Это и значит найти самого себя. Понять о себе волю Божию, почувствовать над собою Его любовь и волю. И принять её: да будет воля Твоя...

 

Христианский путь есть путь и подвиг молитвы. Это единственный путь к Богу. Молитва, в широком смысле и в своей предельной глубине, есть именно предстояние пред Богом. Предел молитвы — чтобы стала она непрестанной. Иначе сказать, — чтобы всегда бодрствовать и трезвиться, и в этом бдении стоять пред Богом. Конечно, это уже вершина молитвы, и уже, собственно, не молитва, — «уже не молитвою молится ум» на таких высотах, как замечает преподобный Исаак Сирин. Однако и на низших ступенях в молитве всего важнее именно эта обращённость или устремлённость к Богу, этот её теоцентризм. И всякий трепет пред Богом есть уже молитва.

Не прошения есть главное в молитве. Просим на низших ступенях. А после вручаем свою жизнь Богу, Который лучше нашего знает, что нужно и полезно для нас, Который и нас вразумляет в нашем искании и творчестве. Не о чем просить... Кто просит, как будто не уверен, что получит без просьбы. И это было бы недостатком христианской надежды. На высотах подвига становится так очевидно, что всё благое Бог уделяет в безмерности Своей любви. И молясь, не говорите лишнего, как язычники, ибо они думают, что во многословии своём будут услышаны. Не уподобляйтесь им. Ибо знает Отец ваш, в чём вы имеете нужду, прежде вашего прошения у Него (Мф. 6, 7–8). Не так важно просить, сколько недрогнувшим сердцем веровать и надеяться, что Бог не изгоняет приходящего к Нему. Это есть высшая верность...

В меру духовного восхождения молитва становится всё более молчаливой и односложной. Выше прошений надежда и жертва хвалений. Ещё выше молчание пред Богом. Это уже есть предчувствие и «таинство будущего века» (слова преп. Исаака Сирина). Ибо Сам Дух тогда глаголет и свидетельствует в сердце... Об этом и говорил Сам Спаситель, устанавливая закон тайной молитвы. Ты же, когда молишься, войди в комнату твою и, затворив дверь, помолись Отцу твоему, который втайне (Мф. 6, 6). Здесь речь идёт не только о внешнем уединении, но всего больше о внутреннем. О собирании души. О вхождении во внутреннюю клеть своего сердца. О бдении и откровении пред Богом. «Который в тайных», — ибо Бог живёт в глубинах чистого и пламенного сердца, где Его и видят чистые...

Великие учителя молитвенного подвига всегда говорят, прежде всего и больше всего, об этой молитве, об этой тайне восхождения каждой души наедине с Богом. И возникает недоумение: не говорят ли они об отдельной, уединённой, одинокой душе. Нет, — ибо Бог есть любовь. И чем ближе кто к Богу, чем неотступнее предстоит он пред Богом, тем напряжённее и в нём становится любовь. И любовь к ближним своим, ибо всё с большей очевидностью созерцает он распятую любовь Спасителя, истекающую за всех. Уподобиться Христу нельзя иначе, как приобщившись Его состраждущей любви ко всякому человеку. Уподобиться Богу нельзя, не войдя в дух и в силу Его любви, не хотящей смерти для грешника, но обращения и жизни. Невозможно преуспевать в любви к Богу — и не возрастать тем больше в любви к ближнему. Ибо Бог есть самая Любовь, Любовь к ближним... И темою потаённой молитвы остаётся эта любовь. Достаточно вспомнить замечательное свидетельство преп. Исаака Сирина о тайне «милующего сердца».

Однако есть и другая молитва. И здесь, напротив, отрицается уединение. Истинно также говорю вам, что если двое из вас согласятся на земле просить о всяком деле, то чего бы ни попросили, будет им от Отца Моего Небесного. Ибо, где двое или трое собраны во имя Моё, там Я посреди их (Мф. 18, 19–20). Здесь не только расширение молитвенного кругозора, но именно общение в молитве. И здесь не простая двойственность в молитве, и не только удвоение. Здесь есть некий антиномизм в молитве. И он только повторяет общий антиномизм христианского подвига и делания, вообще поляризованного в противоположности «отшельничества» и «общежития». Уйти из среды человеческой в затвор или в пустыню, чтобы там предстоять Богу в безмолвном трепете и радости, и входить и вникать в Его неисчерпаемую любовь к миру, и в молчании молитвы загораться этой любовью, и воспламеняться в ней до нестерпимо-жгучей тоски о всякой твари, страждущей в неведении и грехе... Или остаться в миру, чтобы в нём «согласиться» о имени Христовом, и стяжать от Него дар «общей и согласной молитвы», которая только о Христе и возможна. Остаться с людьми, и стремиться «совместно» осуществить истину Христову...

Здесь два пути, здесь две правды. И эти две правды так трудно слить и пережить в их неделимом единстве. Не следует смягчать натяжение между этими двумя путями. Высшее в христианской жизни есть Евхаристия, этот торжествующий собор, — Христос в братии Своей. И от этого высшего, в каком-то недоведомом смирении и уничижении, отшельники уходят и отделяются, точно обособляются. В этом есть что-то недоведомое. И эта уединённая молитва на высотах своих становится соборной не только по теме своей, но ещё и потому, что сама личность духоносного молитвенника расширяется. И наедине он уже не одинок. Ибо он со Христом, и через Него в соборности Церкви. Молитва преподобного Серафима не менее соборна, чем наша храмовая молитва, — но более соборна...

Уединение может стать соблазном и опасностью, когда отравляется аристократической брезгливостью, психологизмом, когда братья и ближние начинают мешать в молитве, когда одолевает эгоцентризм и эгоцентрическая самовлюблённость, когда храм кажется слишком шумным и общенародным. Это есть мнимое отшельничество, мнимый затвор. Или, если угодно, и подлинный затвор, — но не наедине с Богом, а наедине с самим собою, без Бога, — и Бог не зрит в самолюбивые души, брезгующие о братолюбии.

Но есть соблазны и опасности и в «общественном богослужении». И, во-первых, иногда возникает мысль: да нужна ли личная молитва, в клети сердца и в клети дома своего, если бываешь в храме, и на крыльях общей молитвы уносишься в небесный океан. Нужна ли после этого ещё немощная отдельная молитва... Здесь снова недоразумение и подмена. Без личного напряжения и собирания нельзя и «согласиться» в соборной молитве, которая срастается именно из личных молитв. «Согласиться» в молитве не значит только заразиться общим настроением. Этот эстетический психологизм есть упадок молитвенной трезвости и реализма. Для него противоядием нужно с понуждением употребить келейные упражнения, умное делание, «молитву Иисусову», — нужно научиться бодрствовать и трезвиться. Без этого «соборная молитва» непосильна, и немощный брат отравляется ею, и ещё радуется о своём отравлении. Потому и положено к Евхаристии готовиться в покаянном искусе, — не только для того, чтобы получить очищение и разрешение грехов, — но ещё и для того, чтобы в покаянии собрать свою душу, помыслы и чувства, и стяжать способность молиться «едиными усты и единым сердцем». В соборной молитве не нужно теряться, — нужно радоваться о расширении своей личности, а не об утрате её.

И есть другой соблазн в общественной молитве: соблазн обрядового благочестия. Иногда Типикон заслоняет самую аскезу. Всего более опасен не грубый законнический ритуализм, рабская запуганность дисциплинарными предписаниями устава, когда даже не остаётся времени для молитвенной свободы. Гораздо опаснее эстетический ритуализм. Типикон не так опасен в руках начётчика, как в руках эстета. Всего опаснее разложить богослужение в артистические ритмы переживаний. И здесь снова вскрывается та же антиномия. Подобает блюсти благолепие храма и украшать его. Художественная строгость уставной службы, песнословие, богатство лампад, дым кадильный, лики святых икон, — в этом бесспорная религиозная ценность и красота. Это уже некое предварение преображаемого мира... И, однако, есть другой полюс. Великие подвижники часто не любили пышных и рукотворных храмов, драгоценных сосудов и облачений, богатства лампад. Им больше по сердцу было служить Богу в бедности и скудости, в простоте, распространяя неимение и смирение на самые храмы. Таков был Златоуст: «Церковь не для того, чтобы в ней плавить золото, ковать серебро, — она есть торжествующий собор Ангелов. Не серебряная тогда была трапеза, и не из золотого сосуда Христос преподавал питие, — Кровь Свою ученикам. Хочешь почтить Тело Христово? Не презирай, когда видишь Христа нагим. Что пользы, если трапеза Христова полна золотых сосудов, а Сам Христос томится голодом? Ты делаешь золотую чашу, но не подаёшь в чаше студёной воды». Так Златоуст говорил не однажды. И эти слова звучат каким-то торжественным ограничением всего благолепия христианских храмов, — не только в их роскоши и богатстве, но и в самой их рукотворной красоте. Во всяком случае, ещё важнее красота нерукотворного храма — каждой души христианской. Неверно опрощать слова Златоуста в филантропическую и моралистическую максиму. И есть своя неснимаемая правда в храмосоздательстве. Но есть и предел для этого всё же только рукотворимого делания. И опасно становится, когда слишком много рукотворится. Не пристращается ли душа к этим вещным символам и подобиям больше допустимой меры...

В личной жизни и в личном правиле жизни нужно найти свою личную меру, — и совместить в цельности подвига и келейное безмолвие, и торжество соборных песнословий. Путь всегда среди опасностей. Есть опасность уединиться в сектантском умилении и одиночестве, в нетрезвости самолюбования. И есть опасность настолько потеряться и раствориться в коллективе церковном (что есть частая пародия неудавшейся соборности), что утратится и самое умение предстоять Богу в личном ответственном искусе... И то же можно сказать и о жизненном пути вообще. Здесь по-прежнему стоит непримирённое недоумение о «личном спасении» и «общественном делании». Это очень не новое недоумение. Мы найдём его в древних житиях и патериках. Одни бегали от людей, чтобы спастись. Другие искали людей, чтобы было кому помочь и послужить. Одни строили здесь Град Божий, чтобы уже сейчас райскими цветами поросла Божья земля. И другие помнили и напоминали, что только Грядущего взыскуем. Снова два пути: путь творчества и путь бдения... Каждый разрешает эти недоумения в подвиге жизни и разумения. И на известном уровне духовной жизни в противоречиях открывается созвучие.

Да, ждём Второго Пришествия, и для него собираем елей, и стоим наготове с препоясанными чреслами и с горящими свечами. Но ждём в бдении, не в безделии. Не строим здесь пребывающего Града. Но уже дано собирать нерукотворные и живые камни для Грядущего... И самое делание в миру уже становится новой пустыней. А высшая правда — в любви. Это есть превосходнейший путь.

Ранее опубликовано: № 4 (70) Дата публикации на сайте: 24 Июль 2014

Дорогие читатели Отрока! Сайт журнала крайне нуждается в вашей поддержке.
Желающим оказать помощь просьба перечислять средства на  карточку Приватбанка 5457082237090555.

Код для блогов / сайтов
Разместить анонс

Комментарии

Результаты с 1 по 2 из 2
20:34 29.09.2014 | Ирина
Спасибо за обьяснение и разьяснение. Это действительно высоко и страшно. Мне очень хотелось бы попасть в своей жизни, на такое богослужение где все соберуться и бомжи и политики и олигархи и знаменитые актёры кино и знаменитые эстрадные певцы и современные молодёжные группы и наша сегодняшняя молодёж и плохие и хорошие и патриархи из других стран и политики из других стран и понять вот то что вы написали одним духом , что все одним духом и все желают друг другу счастья и добра, здоровья и благополучия денег и ума, чтобы государство любило заботилось о своём народе так как заботящая мать своих детях.
08:03 25.07.2014 | Elli
спасибо вам.

Добавить Ваш комментарий:

Ваш комментарий будет удален, если он содержит:

  1. Неуважительное отношение к авторам статей и комментариев.
  2. Высказывания не по теме, затронутой в статье. Суждения о личности автора публикации, выяснения отношений между комментаторами, а также любые иные формы перехода на личности.
  3. Выяснения отношений с модератором.
  4. Собственные или чьи-либо еще стихотворные или прозаические произведения, спам, флуд, рекламу и т.п.
*
*
*
Введите символы, изображенные на картинке * Загрузить другую картинку CAPTCHA image for SPAM prevention
 
Дорогие читатели Отрока! Сайт журнала крайне нуждается в вашей поддержке.
Желающим оказать помощь просьба перечислять средства на карточку Приватбанка 5457082237090555.
Отрок.ua в: